-- Конечно, ответил Арагорн, -- мы с тобой и за тобой. Ты по-прежнему ведешь отряд. У Темного Владыки его Девять Черных Всадников, у нас -- только один Белый, но он стоит девятерых. Мы пойдем за тобой, куда бы ты нас ни повел...

-- Ну что, хранители, как успехи? -- донесся до их слуха свистящий полушепот; повеяло холодом, и на опушке поя вилась закутанная в черный плащ фигура.

Гэндальф припомнил странный рассказ Арагорна о встрече у Брода...

-- Кто ты такой и почему помог нам? -- воскликнул он, держа на всякий случай перед собой посох, как клинок.

-- Потому что Саурона и его власть я ненавижу еще сильнее, -- тень стояла перед ними, прислонившись к древесному стволу в небрежной, не лишенной, однако, изящества позе. -- Свет я не люблю, ибо он мне чужд, а Темного Владыку -- потому что он помог мне стать чуждым свету...

-- Право, для нас была неожиданной помощь от...

-- ...Раба Кольца...

-- Ну... да, это как-то не укладываетс ... -- Арагорн замешкался, подыскивая подходящие слова.

-- В ваши представления о таких, как я. Вполне естественно. Вижу, вам хотелось бы знать больше -- у вас появятся основания для доверия, и картина мира пребудет в целости и сохранности...

Что же, возможно, моя истори развлечет вас. Жаль, г-н Сумникс отсутствует -- не мешало бы ему побольше про колечко знать, но, думаю, он образумился, да и не до чужих мемуаров ему сейчас...

-- ...А нам бы действительно хотелось понять хоть что-то, -- сказал Гэндальф, присев на камень.

Призрак расправил плащ и чуть откинул капюшон -- возникло высохшее, мертвенно бледное лицо, на котором зеленоватым тусклым огнем светились холодные, неподвижные, как у змеи, глаза...

Все невольно отшатнулись, и узкая щель, служившая пришельцу ртом, искривилась в невеселой усмешке.

-- Давно не смотрелся в зеркала -- я там не отражаюсь... Но не буду отвлекаться.

Итак, я -- один из девяти владельцев колец, данных людям Сауроном.

Мое имя вряд ли что-то скажет вам, до это теперь и не имеет значения. От моего некогда роскошного замка в Нуменоре не осталось -- по известным причинам, -- даже руин. А когда-то мой двор отличался великолепием, и талантливые посетители съезжались туда отовсюду.

Я не столько интересовался воинскими искусствами или магией -- хотя они и занимали немалое место в моей жизни, как и у всякого представителя моего круга, а среди моих гостей были поклонники как первого, так и второго, сколько прекрасным -- поэзия ли, музыка или что-то иное...

Мои залы были задуманы эльфийскими зодчими и украшены мастерами-гномами, там творили известные менестрели.

Я не выношу уродства до сих пор -- может быть, поэтому не свыкся с орками, троллями и прочими обитателями Мордора?

Но уже тогда появились зачатки моей гордыни -- я все больше любил созданное мной и для меня и все больше презирал мир вокруг (впрочем, до некоторой степени он этого заслуживал).

Вот тут-то и объ вился взятый в заложники Ар-Фаразоном Саурон -- и был мне представлен. Облик его был тогда прекрасен, а найти столь блестящего собеседника было трудно. Общение с ним доставляло мне эстетическое и интеллектуальное удовольствие, ибо познаниями он обладал исключительными. Он стал моим частым гостем. Его советы отличались точностью, формулировки -- изяществом, а утверждение, что красота выше добра и зла, нашло отклик в моем сердце -- тогда оно еще у меня было, знаете ли...

Да... Постепенно моя любовь к прекрасному превращалась в ненависть ко всему, что не соответствовало идеалу и казалось примитивным. Уродство могло восхитить меня -- но доведенное до степени исключительности...

Впрочем, это неважно. Достаточно сказать, что мои развлечения и творческие изыскания становились подчас жестоки.

В один из вечеров Саурон и преподнес мне кольцо, сопровождая дар комплиментами, составленными достаточно разумно, чтобы не перейти границу, отличающую хороший тон от дурновкусия, в адрес моей блистательной персоны, светоча культуры Средиземья и арбитра изящества, -- рассказчик ухмыльнулся, -- и я, с подобающими месту и времени выражениями благодарности, принял подарок. В то время уже ходили слухи о страшных черных всадниках, но в чем дело, не знал толком никто...

Когда я впервые надел Кольцо, казалось, мир стал ярче, звуки -- четче, все вокруг обрело какой-то дополнительный смысл, в сознании возникли связи времен и явлений, прежде, видимо, не явные и незамеченные...

Я ощущал в себе небывалые силу и вдохновение, казалось, власть моя безгранична и я могу творить блистающие миры мановением руки...

И понеслось: грандиозные замыслы, претворявшиеся в жизнь любыми методами, игнорирование и изгнание всего, что, как мне думалось, стояло между мной и совершенством.

Увеселения становились все более извращенными, в средствах я был все более неразборчив.

Жажда нового, еще более удивительного и оригинального становилась все непомерней, но вместе с тем появилось и росло ощущение скуки и равнодушия. Мир вокруг выцветал, и приходилось подстегивать себя все более острыми ощущениями и переживаниями.

Как-то возникла мысль снять Кольцо. Я сделал это -- и словно вся тяжесть Арды обрушилась на мои плечи. Холод, озноб, все звуки -- как сквозь войлочную завесу. Из зеркала на меня глянул смертельно усталый человек с потухшими глазами и порочным лицом. Мне стало страшно и я решил не касаться больше Сауронова подношения, но тут ужас последнего года открылся мне во всей своей уже отнюдь не эстетичной правде. Возможно, я бы еще смог справиться с этим, но... мне предстоял очень важный прием, а в голове -- ни одной мысли, какое-то оцепенение... Последний раз -- решил я, -- только проведу его -- и все. Этот раз действительно был последним -- еще раз расстаться с Кольцом у меня не хватило ни сил, ни духу.

Я не буду углубляться в подробности, каким образом я проводил следующие годы, -- многие из тех, кто был когда-то рядом, ушли: сами, или поплатились за попытки привести меня в чувство, -- назгул усмехнулся невесело.

-- Вс╦ постепенно пришло у запустение, а я прожигал последние средства, угаром бесконечных праздников пытаясь заполнить растущую пустоту. Все вокруг блекло, распадалось, отдавало тлением...

В один прекрасный день, задумавшись, я взглянул в зеркало снова, -- в последний раз, как оказалось, -- и увидел там мертвеца. Я отшатнулся в ужасе и услышал тихий смех за спиной. Обернувшись, я узрел Саурона, небрежно развалившегося в кресле, а вокруг... да, так передо мной впервые предстали мои собратья. Эру, как они выгля дели! Собственно, вот так и выглядели -- как я сейчас. Сознание начало мутиться, все подернулось дымкой, но мои гости казались еще четче и материальней.

-- Ну, как чувствует себя светоч культуры Средиземья? -- спросил Саурон, и в голосе его мне явственно послышалась насмешка. -- Как здоровье, ничто не беспокоит?

-- Не знаю, что именно вызывает у вас иронию, любезнейший, -- холодно произнес я, -- но я и в самом деле не могу дать какое-либо определение моему состоянию, и оно меня не радует.

Саурон расхохотался, и кольценосцы вслед за ним -- как будто кто-то громил оружейный склад; их невеселый смех был схож с лязгом железа:

-- Не радует!

-- Разумеется, милейший, Вас уже вряд ли что-то порадует. Вам и жить осталось не так долго.

-- Что со мной?! -- попытался крикнуть я, но вышел только сдавленный хрип.

-- Ничего особенного. Просто колечко понемногу освободило Вас от всякой шелухи, связанной с человечностью, ну и... от плоти, заодно, тоже...

-- Будь оно проклято! -- прошептал я.

-- Ах, вот как! Что ж, тогда верни его мне, а уж я найду ему хозяина -- желающих хоть отбавляй. Впрочем, не берусь угадать, что ждет тебя за Кругом Мира -- ведь ты там скоро окажешься, а за твои "художества"...

Я молчал, хотя его наглость бесила меня.

-- Но ты можешь жить сколько угодно и веселиться за мой счет -- став моим слугой, разумеется. У тебя неплохо получится.

От такого заявления я на секунду онемел, а потом со всего размаху влепил ему пощечину.

Саурон встал, глаза его светились теперь багровым огнем и, казалось, метали искры. Он поднял руку, и я увидел Кольцо -- простое на вид, без камня, -- но оно как будто горело изнутри.

Кольценосцы схватили было меня, но он остановил их:

-- Не надо. Ты наглец, но меня это даже забавляет. Я же знаю тебя, твои тщеславие и жестокость -- во имя красоты, разумеется. Так что рабом моим ты будешь все равно. Смотри же!

Кольцо на его пальце засветилось я рче, и я почувствовал, как мое же кольцо тянет меня вниз -- я хотел снять его -- и не смог. Под страшным давлением я упал на колени, а потом -- распластался ниц у ног ухмыляющегося Саурона -- ни одна самая ничтожная часть моего исчезающего тела не слушалась меня...

Рассказчика передернуло, а глаза превратились в горящие щели. Он тряхнул головой, словно отгоняя наваждение:

-- Потом он наступил на кисть руки -- той, что нанесла удар, и под его сапогом она рассыпалась в прах. Я не успел почувствовать боли, так как ее перекрыла мука куда более сильная: кольцо, скатившись со сломанного пальца, покинуло меня и покатилось по полу. Я даже не пытался поймать его: плоть распадалась со страшной болью.

Саурон заглянул мне в глаза, приподняв голову за подбородок:

-- Ну? Рабство или... будет еще хуже -- там...

Мужество оставило меня -- я не смог умереть тогда и проклят теперь -- навсегда. Я стал рабом Кольца.

Мое он вытянул из угла, куда оно закатилось, и вложил в уцелевшую руку:

-- Развлекайтесь, ваше высочество, пока на службу не призвали...

Потом я получил новую "плоть", уподобившись остальным. Каковы были их пути... Разные, насколько мне известно, но это уже не моя тайна...

Саурон научил нас темному наречию. Мы выполняли его приказы -- самого разного свойства. С падением Нуменора дивный облик он утратил и манеры у него испортились окончательно -- и впрямь, зачем и для кого стараться?

Я не пользовался у него особым доверием -- ему достаточно было поймать мой взгляд, чтобы оценить степень собственной развоплощенности, а заявления вроде "на себя посмотри" утешением служили слабым. Впрочем, оказалось, что мое нормальное зрение осталось почти неизменным и людей я лучше чувствую и понимаю -- со всеми вытекающими отсюда преимуществами. Так что в некоторых деликатных ситуациях я был незаменим...

А потом стал забывать -- и былую жизнь, и оскорбление Саурона, и внешний мир...

У нас была общая жизнь и одна судьба. Проклятые должны держаться вместе, не так ли? Подобное к подобному, а, Митрандир? -- призрак повернулся к Гэндальфу.

Я начал находить особую прелесть в насилии и жестокости, получать удовольствие, видя, как ужас сковывает сердца живущих в Средиземье при одном моем появлении... Я уже плохо представлял себе, что можно существовать как-то по-другому...

Так продолжалось не одну сотню лет. А потом со мной произошла странная вещь -- я полюбил... если вообще на это способны души, лишенные надежды. Вряд ли я даже имею право называть это так...

Мы носились по Средиземью в поисках новых рабов для Мордора -- а я должен был подыскать и отобрать наиболее миловидных и кротких -- чтобы меньше возни было с "приручением", ибо Саурон желал окружить себя наилучшими экземплярами человеческой ли, эльфийской ли породы...

-- Так вот как пропадали прекрасные эльфийские девы! -- вскричал, не в силах сдержать гнев, Леголас, хватаясь за кинжал.

-- Да, именно так, -- прищурился назгул. -- Что же, ударьте, любезный Леголас, Ваш клинок, кажется, эльфийской стали? О, если бы можно было таким образом обрести подлинную свободу, я бы давно уже решил эту проблему с помощью Вам подобных. Впрочем, я к Вашим услугам...

-- Не время сейчас, -- дернул эльфа за рукав Гимли. -- Лучше пусть дорасскажет, -- вот уж не думал, что у Всадников с Сауроном свои счеты...

-- Я говорю в данном случае только о себе, почтенный наугрим...

-- Нет, правда, чем он Вам еще досадил? -- не унимался гном.

-- Досадил... Да... Ладно. Почему бы и не выговориться? Скрывать, пожалуй, нечего, да и болтать вам ни к чему - похоже, сплетни не относятся к вашим излюбленным развлечениям...

Тогда дальше... На чем я остановился? А... конечно. Я впервые увидел ее среди скал, поросших вереском, в наступающих сумерках -- отличный образец человеческой породы, -- подумалось мне. Мысленно приказав ей не двигаться, я приблизился -- и не увидел страха в ее глазах, только интерес, возможно, любопытство. Это, конечно, задело меня, хотя, скорее, позабавило: то ли не понимает, с кем дело имеет, то ли дурочка (ну, последнее -- не беда, для Мордора сойдет). А она продолжала разглядывать меня -- словно мумака в цирке. Я почти смутился -- когда подобие плоти имеет исключительно функциональное применение, о красе ногтей как-то не заботятся. Когда-то я отнюдь не был обделен женским вниманием, да и впоследствии столь важная персона при дворе Черного Властелина не встречала отказа, но вот так изучать, без боя зни и отвращения...

"Ну, долго в гляделки играть будем? -- спросил я себя. -- Бери цыпленка под крылышко и домой, к папочке".

Тут она сделала шаг вперед и спросила:

-- Это Вы -- посланник Темного Владыки из Мордора?

Я даже опешил -- задавать вопросы -- мне?

-- А как ты думаешь? -- довольно ехидно поинтересовался я.

-- Я слышала много легенд о вас...

-- А теперь видишь наяву -- рада? (О Валар, зачем я с ней разговариваю?!) Пойдем со мной -- будешь первой придворной дамой Барад-Дура.

-- Так просто первыми дамами не становятся, -- улыбнулась она, -- впрочем, я к этому не стремлюсь...

"Ты ее еще спроси, к чему там она стремится, и можешь украшать свой плащ бубенчиками", -- сказал я себе, а вслух... Не мог я уже тащить ее силой в Мордор. Дело было не в ее наивности (она таковой не была, глупой - тоже), а в ее удивительной открытости миру и живом интересе ко всему в нем. Ее внимание равно привлекали гавани Запада и пещеры Кирит-Унгол, темные силы и светлые создания -- она не отделяла в своей любознательности Добро от Зла, но, в отличие от меня (когда-то), она не ставила себя выше этих понятий и выше любви, ничего не порицала и не отрицала -- в каждом явлении есть что-то, дающее ему право на существование...

Увы, мы разговорились. Я впервые за многие столетия просто беседовал о чем придется, без злости или настороженности, а ей -- ей было безумно интересно. Она и сама знала немало -- дочка советника местного князя, выросшая в доме, полном книг... Мы проговорили всю ночь. Потом она наконец вспомнила, что ее дома заждались, мне пора было возвращаться. Но нам показалось, что встретиться еще раз просто необходимо. И еще...

Она стала для меня тем, чем было когда-то кольцо: светом, творчеством, но не рабством, а свободой. Тем тайником, где хранились, подобно последним реликвиям, остатки человечности...

Но даже если из всех моих де ний, за которые я заслужил вечное проклятие, оставить только эту любовь -- будет достаточно. Как я мог допустить это? Расслабился -- эгоист... Любил бы -- оградил -- от себя же, от того, что во мне и со мной... Но если бы я сразу это понял! А как мог понять, если никогда не любил -- романы бесчисленные не в счет?!

Могу лишь сказать, что, когда до меня это дошло, я сразу попытался отвадить ее. О Мордоре рассказывал немало (как, впрочем, и о Нуменоре), поведал и о себе... Постарался объяснить, почему нам лучше бы не видеться -- о том, что для нее это опасно в первую очередь, я не хотел говорить слишком прямо, боясь пробудить в ней упря мство... Подумать только, как забавно: бояться -- за кого-то.

А она подошла поближе и взяла меня за руку:

-- Не оставляй меня -- я только нашла друга -- кто бы ты ни был...

Я готов был провалиться сквозь землю. Зачем все это... Или -- за что?..

И я твердо решил скрыться. Ну, может, поплачет, обидится, оскорбится даже -- так что с мордорской нечисти возьмешь, впредь не будет с призраками болтать , но хоть жива будет -- сколько ей ни отпущено.

Я с головой ушел "в работу": ни в чем не бывало, и... тьфу, вот ведь любителем дешевой мелодрамы стал мой бывший гость! Стремился наиболее полно наблюдать произведенное впечатление.

Конечно, я всегда был достаточно лицемерен -- и артистичен вдобавок. Но в сотые доли мгновения оценить ситуацию и выбрать тактику... А Владыке хватило и тысячной доли мгновения моей растерянности, только он сумел уловить ее... А мысли...

Все же любой сторонний наблюдатель мог бы засвидетельствовать, что я и виду не подал. Гл нул на нее безразлично: это, мол, что еще такое?

-- Никто из вас не знаком с юной леди? -- поинтересовался Саурон.

Все покачали головами, ухмыляясь -- право, это выглядело все забавнее. Все же я решил отпираться до конца, хотя и чувствовал, что это бесполезно.

-- Что ж, позвольте представить... С Аргором вы уже познакомились... -- Он лестно представил всех. -- А это - Аллор -- последний, тихоня, конечно, но поболтать иногда с ним забавно. И манеры хорошие сохранил, до сих пор, наверное, помнит, в какой руке вилку, а в какой нож держать надо...

Кто-то громко расхохотался, а чувствовал, как от злости туманится зрение и звенит в висках...

-- Значит, вы не знакомы ни с кем... А то мне вдруг показалось, что господин Аллор вам кого-то напоминает. Или... знаком?

Она с тем же наивным видом покачала головой: что вы, я могла только представить их по рассказам... И... простите, я правильно сказала: "Аллор?" -- так и его я вижу впервые...

Так мы и выгораживали друг друга -- Саурону на смех.

-- Послушайте, барышня, а вам этот глупец, -- он кивнул в мою сторону, -- никогда не говорил, что я могу мысли читать?

Она как-то сжалась и молчала.

-- Впрочем, вас можно назвать милой, но умной -- никак. Неужели вы и впрямь подумали, что он -- этот закоренелый себялюбец -- полюбил вас? Какая наивность! Вы беспокоитесь, идете сюда разбираться, что и как, стремитесь помочь (смеху-то!), а наш герой-любовник такими делами занимается за пределами Мордора -- не иначе, в честь Прекрасной Дамы, -- что же вы, господин Аллор, не украсили ваш черный плащ ее шарфом и не поведали друзьям и Учителю имя, во славу которого вы все это натворили?

Хотя, я думаю, все было иначе, -- Учитель явно наслаждалс собственным красноречием, -- ты, конечно, не первый среди прочих, но выслужиться рад, да и позабавить нас не прочь -- да? Вот и разыграл все это -- язык-то неплохо подвешен, ничего не скажу, не меч все же. И впрямь, оригинально, достойно бывшего арбитра изящества -- давно я так не веселился, -- чтобы девчонки сами в Барад-Дур бегали! А ведь говорила, наверное, мамочка: не заговаривай с незнакомыми дядями! Правда, я угадал? Ну что ты молчишь, будто с развоплощением и языка лишился? Не скромничай!

Его смеху вторили. Но не все. Точнее -- некоторые. А потом -- никто. Хохот Владыки повис в тишине -- и он резко оборвал его.

-- Презираешь? Героя из себя корчить задумал? А в чем дело? Жжешь, убиваешь, в рабство уводишь -- и думаешь чистеньким остаться? Не выйдет! Наше общество его не устраивает, наскучило? Развлечься решил? Трус и эгоист! А о ней ты подумал? Любил бы -- не допустил бы, чтобы она сюда пришла, раз уж ты нас подходящей компанией для нее не считаешь. Поздно спохватился-то. А еще по людям у меня специалистом числишься. Лишь на то и годишься, чтобы пыль с книжек стирать! Да и куда ты от Кольца денешься? Ты ведь с ним ни на мгновение расстаться не можешь, ради него на все пойдешь -- так ведь?

А может, юная леди с нами останется? Особых услуг не потребуется, так, иногда... Поживете еще лет сколько-нибудь, как голубки. Парочка, а, Аллор? Потом женушку похоронишь -- и за дело. А пока она еще очень ничего -- свеженькая. Мертвого поднимет. Ты научишь -- она, верно, способная...

Я не сдержался и бросился на него. Глупо безумно, но слушать это было невозможно. Было ясно, что уйти ей не дадут, а заставить работать на себя... нет, не смогли бы...

Он, видимо, чуть замешкался, мой клинок почти коснулся его горла, когда я почувствовал, что парализован -- как когда-то... Заклятый кинжал выпал из рук, а меня отбросило к стене -- ужасное чувство бессилия и неспособности помочь: даже зная, что я лишь Раб Кольца, возможно, она полагала, что я способен сделать хоть что-то? Ведь я был опаснее любого существа в Средиземье...

Видимо, ее нервы тоже не выдержали -- она кинулась ко мне:

-- Как вам не стыдно! Ничего хорошего даже со своим сверхкольцом сделать не можете: оно не принесло вам ни доверия, ни покоя, ни радости! А издеваться над теми, кто в твоей власти, -- по крайней мере признак дурного вкуса!

В таком бешенстве Владыку не видел никто. Извержение Ородруина показалось бы прохладным ручейком в сравнении с волной озлобленной воли, прокатившейся по залу.

-- Выговаривать -- мне? -- очень тихо проговорил он, и, видимо, повинуясь приказу, не выполнить который ни у кого из присутствующих не достало бы сил, один из кольценосцев скользнул к ней и вонзил в спину заклятую сталь -- она повернулась к нему:

-- Я не виню вас... -- и вложила свою ладонь в мою -- ту, на пальце которой было кольцо:

-- Аллор, ты ведь можешь усыпить -- навсегда? -- прошептала она еле слышно...

Это было все, что я мог сделать для нее -- теперь... Чудовищным напряжением остатков воли я заставил кольцо действовать -- Саурон не успел помешать мне -- думал, что я получил достаточно... Почувствовав приближение смертного сна, она улыбнулась:

-- Говорила же, что ты бессилен -- владыка рабов... Я люблю тебя, Аллор, -- прости, что так вышло -- я не могла иначе. Но пока существуют твои душа и память -- у нас есть надежда. До встречи -- когда-нибудь -- за Кругом, -- и закрыла глаза.

Она лежала, положив голову мне на грудь, как королева-победительница...

Голос призрака пресекся. Повисло т желое молчание. Арагорн вздохнул, видимо, под впечатлением от рассказа вспомнив что-то свое, а Гимли с преувеличенным вниманием разглядывал свой топор...

-- Уж не думаете ли вы, что я это рассказал, чтобы разжалобить? Или, быть может, я просто разыграл вас? Назгулу же соврать ничего не стоит, -- да и перерезать всех, пока вы тут уши развесили, лишив Гондор -- короля, а Средиземье -- мага? Неужели и впрямь пожалели? Спасибо, не стоит...

Все как-то подобрались, не зная, как реагировать и что предпринять.

Черный всадник встал: насторожились -- и правильно! -- он резко развернулся, мелькнул плащ...

-- Аллор! -- воскликнул Гэндальф, -- подожди, пожалуйста! Это правда, -- повернулся он к спутникам, -- а кольцом он мог уже неоднократно завладеть... Но почему вы раньше не встретились с Хранителем? Еще в Шире?

Назгул обернулся через плечо:

-- А не было меня -- вообще не было...

Когда моя любовь заснула смертным сном, избегнув развоплощения и вечного рабства в Мордоре, Владыка приблизился ко мне:

-- Ах, вот ты как? Ты пожалеешь об этом -- не раз -- у тебя будет время. Ты некогда, помнится, предпочел рабство - аду? Ну так теперь ты свободен -- относительно, конечно, таких, как ты, ни за пределами Арды, ни в Мандосе не держат. Так что ответишь за все.

Я почувствовал, как его взгляд сжигает меня -- дотла. Восемь стояли в оцепенении.

-- Так поступают с еретиками-отщепенцами, ясно? -- обернулся он к ним. -- Прощай, герой-любовник!

-- Не-на-вижу, -- успел прошептать я в ответ и...

Горячая боль сжала, как клещами, то, что было моим телом -- оно таяло на глазах. А потом -- бесконечное падение в огненно-ледяную бездну. Я не знаю, с чем можно сравнить это -- да и надо ли? Жар, холод, боль, страх, раскаяние -- без возможности хоть что-то исправить, головокружение -- это просто слова, ярлыки -- этого не понять тем, кто там не был, -- внезапно он взгля нул на Гэндальфа -- тот сидел, сжавшись, сцепив руки так, что побелели костяшки пальцев:

-- Ты знаешь... Барлог в Мории... - и опустил глаза.

Гэндальф поднял голову и взглянул на ночного гостя каким-то другим, особенным взглядом:

-- Значит...

-- Значит, что конец второй и почти всю третью эпоху я провел ТАМ. Платил по счетам -- как сказал бы правдолюбец Гортхауэр.

Я не помнил себя от муки, все было выжжено, заморожено, растоптано -- как назвать это... Наверное, только ее последние слова удержали мою душу, мое сознание от исчезновения -- память. Несмотря на то, что она умножала страдания, она заставляла быть, быть собой -- я не мог убить ее -- еще раз. Но мне грех жаловаться -- со мной был еще один дар любви -- надежда. Там, где созданы все условия для ее уничтожения... у истоков отчаяния...

И вот... стоило столько столетий бороться за свою душу против всей преисподней, чтобы ее наконец вызвал -- притя нул Владыка и Учитель, -- назгул саркастически расхохотался. -- Он вернул меня и спросил:

-- Ну как, подумал? -- поистине, как наставник, разрешивший наконец нерадивому ученику покинуть угол.

-- Да, -- ответил я (это не было ложью ни в одном отношении: времени для раздумий у меня, и правда, было предостаточно, другое дело -- к каким выводам я пришел).

-- Ну, и что надумал? -- продолжал он спрашивать, а вдруг почувствовал, что он не может читать мои мысли -- что-то случилось со мной в тех глубинах -- я мог контролировать свое сознание и дать ему прочесть столько, сколь сочту нужным... Он, похоже, решил, что память мне хотя бы частично отшибло, и я не стал его разочаровывать, а лишь сказал:

-- Приказывай! -- не заостряя внимания Господина на теме моих размышлений и сделанных на этой основе умозаключений.

Саурон почему-то удовлетворился столь внешней демонстрацией покорности и поручил мне искать Хранителя.

Вернул-то он меня без особой охоты, увидев, как мои коллеги неоднократно дали хоббитам уйти -- от Шира до Заветери. Так что встреча у Бруиненского брода была моим дебютом после "освобождения".

Все притихли и как-то совсем по-другому смотрели на кольценосца. Тот оглядел их и сказал:

-- Думаю, никому не пришло в голову, что я стал человечней, благородней или сентиментальней -- во мне не осталось ничего, кроме ненависти и усталости, да еще памяти, поддерживающей злость и напоминающей о единственно дорогом -- любви и надежде...

Не здесь -- здесь ее нет для таких, как я, не являюшихся светом по определению, но уставших от тьмы -- и от такой "жизни".

Есть, похоже, только один способ разорвать эту цепочку...

Так что цель у нас общая, -- если мы правильно пон ли друг друга.

Вас удивляет, что я не попытался отобрать Его у Хранителя и поступить с Ним, как сочту нужным? Смешно. Не позволит Оно мне себя уничтожить -- я и подобные мне более всех подчинены -- и зависим от Кольца Всевластья... Даже не хочу думать о том, во ЧТО я превращусь, владея Им...

Я не собираюсь становиться еще одним Темным Властелином -- право, смешно рваться управлять этим миром, пребывая в другом почти полностью. Так что в любом случае я могу лишь использовать кого-то. А если Хранитель не выдержит... Я уже не умею создавать -- лишь разрушать, -- но это делаю неплохо... Найти же его для меня не составит труда...

-- Но если Кольцо будет уничтожено, вы...

-- Да... -- в голосе кольценосца прозвучала нечеловеческая тоска, -- и так будет лучше для всех...

-- Ты много берешь на себя...

-- А что можно от такого ожидать? При дворе Владыки меня называют Вольнодумцем, в легендах -- Еретиком... Что же, у Саурона будет еще одно основание для нелюбви к моей особе, а восемь -- думаю, они поймут. Хотя бы потом - когда обретут утраченную возможность выбора -- Дар. Свобода -- это почти счастье, а счастливых в Минас-Моргуле нет...

Они были не последними из детей Илуватара -- какими бы они ни были сейчас, -- цельные, сильные натуры -- не то, что я -- холодный эстет, для которого не осталось ничего святого, за всю свою блестящую, но никчемную жизнь не испытавший подлинно глубоких чувств... Изнеженный потомок владык Нуменора и Андуниэ...

Гэндальф чуть подалс вперед:

-- Род нуменорских королей? Тот самый Еретик?

"Да, кто осмелился бы направить клинок к горлу Саурона... -- пробормотал он про себя, -- родич Исилдура, потомок Эльвинг, Берена и Лутиэнь, Мелиан... Да-а... кровь Майар, Элдар и Людей..."

Арагорн приподнялся в волнении ("Ну и родственник!" -- подумал он), а назгул горько усмехнулся:

-- Я как-то мало думал о столь далеких предках -- уже в мое время это казалось легендами... Учителю не откажешь в своеобразном остроумии: потомка светлой майя превратить в "не-свет" и сделать ужасом для Арды...

-- А... какого цвета были ваши глаза? -- Простите, -- заметив, как дернулось лицо призрака, тихо спросил Гэндальф.

-- Синие, синие, -- усмехнулся, овладев собой, Аллор. -- Похоже, я понимаю, почему вы задали этот вопрос...

-- Завеса Мелиан! -- Мысли не прочесть, волю не подчинить, и зрение... -- Гэндальф в волнении встал и ходил взад-вперед:

-- Удивительно! Попытаться выжечь и вытравить все человеческое и получить третью составляющую -- неуничтожимую сущность майа. Тот редкий случай, когда кровь Мелиан проявилась так сильно... Такие данные себе на службу заполучить -- умно со стороны Саурона. Но... непредсказуемо ведет себя древняя кровь: потерять сердце -- чтобы научиться любить, потерять душу -- чтобы обрести ее...

-- Да, это занятно, -- прервал разговор Гэндальфа с самим собой кольценосец, -- но места мне нет -- я чужд свету и отравлен тьмой, мои руки по локоть в крови... Может, за пределами произойдет что-то? Пусть судят -- когда я смогу покинуть этот мир -- сам...

А вот и солнце -- как тяжело на него смотреть... Прощайте, а может, до встречи, -- назгул чуть отступил и издал резкий жуткий крик, заставивший всех вздрогнуть. Послышалось хлопанье крыльев, и огромный ящер приземлился неподалеку. Аллор стремительно вскочил на спину чудовища, что-то сказал ему -- черная тень взмыла в воздух и понеслась на восток.

Гэндальф сидел, обхватив руками голову, Арагорн мрачно чертил мечом на песке какие-то знаки...

Пора было трогаться в путь. Вслед за магом они спустились к реке и вышли на опушку.